Ася Милинкис (Авидон)

По спилу дерева определяют его возраст.

На панцире черепахи тоже видны годичные кольца.

Годы оставляют свой след везде, надо только уметь замечать. Не то, что бросается в глаза, не седина и морщины, не кожа на руках определяют возраст человека. Есть кольца памяти, которые не носят на пальце. Они сродни нимбу. У одних они ярче, у других – едва различимы. Наш рассказ о памятных кольцах Аси Милинкис.

Я пришёл к ней домой специально, чтобы выслушать её рассказ о своей жизни. Мы договорились, что я составлю её биографию. Я поднялся на пятый этаж. Прошёл длинным коридором и оказался в крошечной комнате с выходом на балкон. Здесь, в Монреале, такое жилище именуют студией, словно комната в студенческом общежитии. Да так оно и есть, только живут здесь не студенты, а люди так называемого «золотого возраста». Когда я вошёл, раздался телефонный звонок.

- Я тебе обязательно перезвоню, обязательно, но сейчас ко мне пришли. Ты извини меня, ради Бога. Мы с тобой обязательно поговорим, как только я освобожусь. Обязательно!

Это соседка с первого этажа, моя подруга, единственная моя. Я ею очень дорожу. Да вы присаживайтесь. Я вам сейчас всё расскажу, всё с самого начала. Всё, как было.

На стене несколько фотографий. На комоде тоже. Ася приготовила документы, чтобы не быть голословной. Видно было, что рассказывает она свою историю не в первый раз. Что не раз и не два она заново переживает события давно минувших лет. И то, что могло бы стать привычным, по-прежнему её волнует, бередит сердце.

Я включил на запись мой старенький МП-3, достал тетрадь и ручку, приготовился задавать вопросы, но не пришлось. Ася говорила, как по-писанному. Её памяти можно позавидовать. В свои 86 она помнит всё начиная с шестилетнего возраста. Точнее, со смерти матери, Веры Моисеевны Авидон, в девичестве Лимберской. Ася рассказывает, а я слушаю. Я слушаю, пытаюсь представить, как всё было. Меня интересуют детали, но я не хочу перебивать, влезать со своими вопросами. Такое двойственное ощущение чего-то знакомого и вместе с тем заповедно-чужого, куда нет входа, это заповедник человеческой души. Я могу додумывать, узнавать и догадываться, но и сомневаться я тоже могу. Не зря ведь говорят, чужая душа – потёмки. Вот в этих потёмках я и блуждал, пока Ася говорила, называла города и селения, где жила их семья: посёлок Енакиево, Артёмовск, Таганрог, Ростов-на-Дону, Днепропетровск. Она рассказывала о лошади, на которую она прыгнула с дерева, так ей хотелось посидеть на этой вороной кобыле. Точно ли вороной? Может гнедой? Пегой? Какая она была? А какой была сама Ася в шесть лет?

И я представляю себе озорную девчонку, заводилу среди мальчишек. Вот она в коротком платьице карабкается на дерево, на яблоню.

Август 1933 года. Украина. Зной. Степь, но слышен запах Азова. Белая хата, двор. Во дворе яблоня. Под яблоней – лошадь. И вдруг – прыжок, девчонка вцепилась в гриву, как репей. Лошадь от неожиданности рванула с места в галоп. Девочка завизжала от страха и от восторга. Стоп-кадр. Это безрассудство или уже характер? Ничего не боюсь!

И вот лошадь мчит по пыльной дороге, неся на холке эту дерзавку. Кто кого? Хватит ли у девочки сил удержаться на лошади?

А дальше опять надо выдумывать: сама ли лошадь перешла на шаг, был ли случайный прохожий конюхом или просто самоотверженным человеком, который бросился наперерез, схватил поводья... или, что «или»? Господи, какая разница, как именно всё произошло. Уцелела девочка, слава богу.

И вот каким-то непостижимым образом память возвращает нас во двор дома на окраине Таганрога. Трое мальчишек и она, Ася.

- Я сейчас, сейчас вернусь! Ждите!

Запыхавшись, она вбегает в дом. Как тихо... как задумчиво тихо, прохладно в доме. Стучат большие напольные часы. Тик-тонг, тик-тонг, с мягким медным призвуком, как гудение струн в рояле. Беккер в салоне отзывает на продолговатый, грушеообразный бой часов: тойнг – тойнг – тойнг. Три часа. Мама! Ты здесь?

Молчание. Что может быть страшнее этого молчания матери? Так и запомнилось: бой часов, гудение струн в рояле и мать возле рояля. Лежит в луже крови. Мама! Мамочка! Что с тобой?!

Побежала за соседями, вызвали из города отца...  Потом, уже взрослой она узнала, что мама сделала аборт, что открылось кровотечение, что мама, вероятно, потеряла сознание и умерла от потери крови. Слова, слова, которые ничего не объясняют. Можно ли  понять, что перенесла девочка шести лет и как это событие отразилось на её жизни. Если бы не эта смерть, кем бы она стала? Что толку гадать. Всё случилось так и не иначе. Течение жизни невозможно повернуть вспять и потому не дано дважды войти в тот же поток.

Опять переезд, на этот раз в Ростов-на-Дону. Школа. Жизнь со старшей сестрой. Асе семь лет, сестре – одиннадцать. Опять я удивляюсь: как вы жили одни в коммунальной квартире, две девочки, две школьницы. А отец? Отец жил отдельно. У него была своя комната. Потом он женился повторно.

О мачехе Ася говорит, мягко обходя острые углы. Мачеха была красивой и доброй женщиной. Но с «дефектом», с позвоночником у неё что-то было. И больше ничего. И я опять молчу, пытаясь понять эту немыслимую ситуацию. Отец с мачехой приходят по воскресеньям, готовят что-то, оставляют деньги, а девочки всю неделю сами заботятся о себе.

В квартире за фанерной перегородкой жила одна русская женщина. Она работала в ресторане. Мужики у неё постоянно, но это ладно, это к делу не относится... так отзывается о соседке Ася.

Да как же так, Ася! Как можно сказать, что это к делу не относится? Ведь вы жили в этом соседстве, всё видели и всё слышали! Дети... одни...

Еще там же ютилась семья татар.

У соседки татарки дочка примерно того же возраста. Муж соседки много работает и дома почти не бывает. Вот соседка и присматривала за девочками. Рассказывает об этом Ася, как о чём-то обыденном, как если бы таких историй было пруд пруди. А может и вправду ничего в этом особенного не было. Может и жил советский народ совсем другими мерками и понятиями, настолько, что мне, прожившему здесь без малого четверть века, вся эта «обыденность» той предвоенной поры представляется какой-то несуразной фантазией, бредовой, больной, невозможной!

И всё же, справедливости ради надо реабилитировать рассказ Аси о матери. У той был туберкулёз, возможно, открытая форма. Не даром же муж посылал на лечение в Крым её и младшую дочь, у которой тоже нашли палочку Коха в лёгких. Советская медицина не приветствовала аборты, хотя законодательно они  были разрешены до 1937 года. Туберкулёз был одной из возможных причин аборта. Эх, а моё испорченное воображение уже рисовало любовный треугольник, какого-нибудь дядю Толю, который приносил младшей сестре куклы и старшей – конфеты. Друг семьи, музыкант или художник. Ведь мама и отец играли на рояле, отец ещё и на мандолине, старшая сестра тоже музицировала, а вот Асе уже не пришлось...

Как трудно пишется биография, если ничего не придумывать. Отец забрал девочек в Ростов-на-Дону и скорее всего на первых порах они жили вместе. Не может быть, чтобы отец изначально отселил сестёр, они были слишком малы. Нет, Ася сама говорит: он женился пять лет спустя.

Не могу поверить, что любовный треугольник строил отец, этот «вечный бухгалтер», по словам Аси, ревизор, хотя кто может проверить и доказать, что это было не так? В жизни любого человека великое множество таких тёмных мест, спрятанных, а затем и забытых событий, которые могут быть вызваны памятью только в чрезвычайных  обстоятельствах и при самом доверительном общении. Да и тогда всё равно всего не скажешь.

Так в маленьком комнатке на Вестбари проходят годы. Вот уже говорит Ася о войне, об эвакуации, а я всё пытаюсь увидеть ту комнату в квартире с перегородками, с общей кухней, с общим туалетом. Их дверь закрывалась на ключ, который висел на верёвочке на груди под майкой. Я представляю себе этот жест, когда вытягиваешь из-под коричнего платьица с чёрным атласным фартушком ключ и, не снимая его с шеи, открываешь дверь. Вечно она куда-то торопится, всё-то ей не терпится. Конечно, лето уже скоро, заканчивается учебный год. Ей на прошлой неделе исполнилось четырнадцать. 26 апреля 1941 года. Как здорово. Седьмой класс. Через пару недель экзамены.

В комнате стол, две кровати, этажерка. Высокое окно, которое она распахивает настежь. Она принесла веточку сирени – подарок Витьки, мальчишки из восьмого. Она востроглазая, с косичками, подвижная и улыбчивая, она очень нравится мальчишкам. Но и серьёзная, жадная до знаний.

Какими были эти последние предвоенные месяцы? Война, мобилизация, сосед татарин ушёл на войну и не вернулся. У татарки на руках остался младенец, мальчик. Мужики ещё приходили какое-то время к русской соседке, а потом их не стало. И соседка переменилась, уже не голосила, не ругалась с татаркой. Она стала строже и опрятнее. Иногда вечером на кухне она пела протяжные русские песни про багряный месяц и баркас, уходящий в открытое море, про сопки Маньчжурии и гаолян.

Вот уже накрест заклеены окна и на окнах затемнение по вечерам. 

Немцы займут город 20 ноября 1941 года. Семья Авидон покинет город в конце сентября. Эвакуация. Поездом до Махачкалы, а затем паромом до Красноводска, в Туркмении.

В любой биографии важны запомнившиеся моменты. Отец и дочери едут на трамвае в сторону вокзала. Тесно. Давка. В руках авоськи со сменными вещами.  Больше ничего не взяли. Ещё тепло. Немцы бомбят город. Зенитки отгоняют вражеские самолёты от моста через Дон. Город – важнейший стратегический  транспортный узел. Через Ростов-на-Дону едут беженцы из Украины, Молдавии. Трамваи ползут медленно. Вдруг – бабах! Взрыв! Прямое попадание авиабомбы разворотило впереди шедший трамвай.  Солдаты и жители расчищают дорогу, относят в сторону трупы, оказывают первую помощь раненным. В здании вокзала взрывной волной выбиты окна, но столько народу,столько беженцев всех мастей и все стремятся попасть в идущий на восток поезд. Никаких билетов впомине нет. Задача проста: втолкнуться в вагон, занять место и защищать его. И ещё – не разлучаться! Держать друг друга за руки. Продержаться сутки, пока поезд не прибудет в Махачкалу. Духота. Хочется есть, но всего больше – пить. И ещё – очень хочется выжить. Господи, сделай так, чтобы бомба не попала в наш поезд, чтобы мост был цел. Чтобы начался новый, долгий период нашей жизни – эвакуация.

В Махачкале – регистрация беженцев. Пестрая нищета войны. Паромы идут через Каспий в Красноводск. Вот вам тесто. Спечёте на солнце лепёшки – вот и еда. Семье Авидон выдали кило теста на четверых. В туркменских песках жарко. Дальше надо передвигаться самостоятельно. Подавали товарные поезда и так мы ехали, долго ехали, может месяц или больше, пока не добрались до Фрунзе.

Брат мачехи закончил экономический вуз в Ростове-на-Дону и был направлен по распределению заведующим госбанка во Фрунзе, столицу Киргизии. К нему и держали свой путь Абрам (Борис) Семёнович Авидон, его новая жена Фаина и две его дочери, Мария и Ася. Случилось так, что, приехав, они не застали брата мачехи, его жены и тёщи в живых. На ноябрьские праздники они угорели. Соседи уехали куда-то, слишком рано закрыли дымоход, торф ещё не прогорел. Когда после праздников заведующий банка не вышел на работу, за ним послали двоих, дверь не закрыта, в квартире три трупа. Мать старушка на кровати, жена заведующего, видимо потеряла сознание, поперёк кровати, а сам он на коленях возле, стакан рядом; хотел дать попить жене и сам умер. Вот так и приехали на похороны.

Из Фрунзе комиссия по делам беженцев послала отца работать бухгалтером в большой колхоз. Это был колхоз-миллионер. Выращивали зерно и кукурузу, картофель. Были и табачные плантации. С гор собирали воду и по арыкам отводили на поля. Урожаи снимали богатые, по два урожая за год. Предыдущий  бухгалтер ушёл из аула на фронт, лишился обеих ног и обратно уже не вернулся. В ауле была школа, но только до четвёртого класса, а рядом с колхозом, в двенадцати километрах было русское село Кировка и там была десятилетка. Вот отец и договорился с одной женщиной, чтобы мы, девочки, жили у неё и ходили в школу. Учителя были почти все беженцы со всего союза, замечательные были учителя. А сам отец жил в ауле, по соседству с председателем, который очень его полюбил. Колхоз выделил Авидону (председатель и все в ауле звали его по фамилии, Авидон) тридцать соток земли и вспахал. С этого участка и жили. Была ещё система трудодней и после сбора урожая колхоз расплачивался продуктами. Ни о каких деньгах и речи не было. Военный коммунизм. Премировали Авидона телушкой с телёнком. Из молока делали масло и сметану и творог. Жили – не голодали. Отец привозил продукты, помогал хозяйке чем мог. Ещё у этой хозяйки занимала угол беженка, она была глухо-немая...

При этих словах, мне подумалось, интересно, почему Асе запомнилась эта женщина? И снова, пока Ася говорила об урожаях с их тридцати соток, я придумывал историю этой глухонемой. Должна же быть связь, не просто так вспомнила о ней Ася. Возможно она с ней как-то общалась, что-то особенное узнала, поняла. Ведь это как ружьё из первого акта, когда-то оно должно выстрелить. И то, что женщина эта была глухонемой, тоже значимо. От рождения ли он была такой или стала после травмы? Как это произошло? Где? Вопросы теснятся, но я не перебиваю рассказ Аси. Потом, при случае я обязательно спрошу, пусть расскажет подробней, пусть опишет её, какой она была и чем особенным запомнилась. Очень  симпатичная, в каком смысле?

Будни эвакуации. Пока зима – учились. А весной надо было работать, помогать колхозу. Дети окучивали картошку, собирали табачные листья. А чтобы урожай на участке был получше, собирали по аулу в ведёрко помёт, разводили его водой и поливали. Дел было только успевай. Когда окучивали картошку, выезжали на далёкие плантации. Было жарко, работали с зари до зари. В полдень – обед. Но до полудня надо ещё дожить. Пить хочется, а вода только в арыке, где кишат змеи и лягушки, где полно всякой живности, ну хоть губы смочить. Складывали пальцы решёткой и цедили воду из арыка.

Ещё много таких эпизодов можно было бы рассказать. Но вот, совершенно случайно, набрав в гугле Кировка Киргизия, я наткнулся на небольшой очерк, в котором рассказывается о Толстунове Леониде Васильевиче, сыне Василия Ивановича Толстунова, председателя сельсовета, и по датам всё сходится : он должен был учиться в одном классе с Асей. Я позвонил Асе, спросил. Нет, не помнит... Вероятно много было их, добровольцев, которые вслед за отцами в неполные семнадцать лет шли на фронт. Что ж, пусть и он будет только возможной фигурой в этой и без того достаточно сложной биографии.

О Толстунове 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ